Вопрос языка неразрывно связан с конфигурацией и практикой власти в Африке. Африканские страны обозначаются как англоязычные, арабоязычные, франкоязычные и португалоязычные, что ошибочно сводит богатую и разнообразную социолингвистическую реальность континента. Такие государства, как Кабо-Верде, Гвинея-Бисау, Сьерра-Леоне, Эфиопия, Сенегал, Мали и Танзания, не могут принять обозначения, основанные на их родных языках, таких как креольский, амхарский, волоф, бамбара или суахили, из-за риска политических и военных конфликтов.
Для занятия должности премьер-министра или президента республики в Африке стало обязательным условием владение колониальным языком без необходимости знать какой-либо африканский язык. Эта реальность распространяется и на лидеров националистических движений, таких как Амилкар Кабрал и Эдуарду Мондлане, которые выступали за использование португальского языка как инструмента национального единства для преодоления этническо-лингвистической раздробленности. В Азии ситуация иная, поскольку лидеры, не владеющие национальным или местным языком, не могут осуществлять власть.
Колониальные режимы распространяли африканские языки через администраторов, колонистов и католические и протестантские миссии со стратегической целью сделать невозможным формирование политических протестных движений. Защита африканских языков в колониальный период никогда не была невинным делом, а представляла собой эффективный способ сохранения колониальной власти. Эта политическая модель послужила преддверием языковой политики режима апартеида в Южной Африке, который продвигал политическую оценку местных языков для поддержания сегрегации.
В настоящее время, когда африканские политические режимы выступают за повышение ценности местных
